Призраки прошлого

Синагога в Штоммельне годами служит площадкой для острого искусства. Теперь Палома Варга-Вайс воссоздала там мастерскую своего отца. Это пространство рассказывает о вытесненных семейных историях, которые вновь стали тревожно актуальными.

С 1991 года город Пульхайм под Кёльном ежегодно приглашает художников для временных проектов в бывшей синагоге. Незаметное здание во дворе пережило Хрустальную ночь 1938 года лишь потому, что незадолго до этого его продали фермеру и переделали в сарай. В рейнскую провинцию приезжали такие международные величины, как Яннис Кунеллис, Ричард Серра, Маурицио Каттелан, Георг Базелиц и Розмари Трокель. Их весьма субъективные подходы к бывшей синагоге в районе Штоммельн порой вызывали бурные дискуссии.

Сантьяго Сьерра, например, направлял автомобильные выхлопы внутрь, и посетители заходили в масках. Для Даниэля Бурена же квадратная форма «маленького куба» не обладала ни сакральными, ни провокативными качествами. Это было обычное пространство, которое француз превратил в своего рода миниатюрный Версаль.

На этот раз синагога стала местом для личной истории, которая, на фоне победы АдГ на выборах в Саксонии-Анхальт, становится тревожным сигналом. Её рассказывает Палома Варга-Вайс, известная своими точными деревянными и керамическими фигурами, вдохновленными скульптурой Ренессанса и сакральным искусством. Её работы существуют на грани детства, старости, памяти и смерти. Для художницы интерьер этого архитектурного мемориала с Давидовой звездой на фронтоне — своего рода деревянная сцена, где она воссоздаёт мастерскую своего отца.

Крошечная оригинальная комната находилась на втором этаже дома эпохи грюндерства в Нойштадте-на-Вайнштрассе. Там Фери Варга работал среди масок, инструментов и причудливых предметов, играл, переодеваясь, со своими тремя детьми, пока его жена внизу, в химической лаборатории, зарабатывала на жизнь.

Для Паломы Варга-Вайс это было место, где отец, покинувший Венгрию ради обучения в Парижской академии искусств, предавался воспоминаниям. Или, страдая от изоляции, высказывал своё мрачное юмористическое желание — после смерти быть набитым и превращенным в подставку для зонтов, чтобы остаться с семьей.

Гораздо охотнее он сказочным тоном рассказывал о встречах и дружбе в Париже с Пабло Пикассо, Альберто Джакометти, Гертрудой Стайн, Жаном Кокто и многими другими героями модернизма, прежде чем в 1940 году бежал в Кань-сюр-Мер. Однако он никогда не говорил о тех временах лишений и угрозы заключения, как и о своём еврейском происхождении и убийстве первой партнёрши в Освенциме.

В 1961 году он последовал за своей второй женой в Нойштадт, где не смог продолжить блестящую парижскую жизнь, но завязал контакты и продавал работы немецким коллекционерам, таким как Йозеф Хаубрих. Громкое молчание о травматическом прошлом, отказ от еврейской идентичности и совет Фери дочери Паломе покинуть страну, когда та вырастет, сформировали творчество его младшей дочери. «Чёрный ящик», как называет это 59-летняя художница, который ей пришлось заполнять годами исследований семейной истории и жизни отца во Франции.

Достаточно переступить порог, и вы погружаетесь в мир мастерской, наполненный масляными красками, детскими рисунками, мягкими игрушками, бюстами, керамикой, а в центре — скульптурой отца. По мнению Паломы Варга-Вайс, он пытался забыть, «чтобы история не повторялась — маленькая мечта, которая есть у всех нас, но которая не работает, если мы все не откроем рот».

Нельзя не вспомнить «Мёртвый класс» Тадеуша Кантора, польского художника, работающего на стыке театра и изобразительного искусства. С его творчеством можно ознакомиться до ноября на выставке «Тадеуш Кантор: Упаковка, Крикотаж и Мадам Ярема» в Венеции. Это ключевое произведение функционирует и как театральная постановка, и как инсталляция — своего рода пространство памяти, где возвращаются фигуры из прошлого.

Кантор вырос в галицийском городке с польским и еврейским населением. Этот мир был разрушен Второй мировой войной. В своей постапокалиптической инсталляции из кукол, изображающих умерших одноклассников, он театральными средствами размышлял о почти невыразимом ужасе уничтожения. Зритель видит старые школьные парты, книги и сумки в декорациях, которые кажутся одновременно реальными и зловещими.

В инсталляции «Палома Варга-Вайс» в Штоммельне за полноразмерной куклой отца, служащей безмолвной подставкой для зонтов, и множеством личных вещей скрывается трёхмерное пространство. Оно вызывает множество вопросов, помимо памяти и отсутствия. Войти в него нельзя. Остаётся лишь с тревогой размышлять о том, как глубоко деструктивные призраки прошлого уже проникли в наше настоящее.